Вестник 13 Введение

Статья Е. Градовской «Прекраснее, чем Ника Самофракийская» начинается строками из эссе Фрейда «Преходящее», в котором Фрейд, беседуя с меланхоличным «молодым поэтом», не разделяет переживаний молодого человека, охваченного грустью о временности и неизбежном умирании всего прекрасного. И этот неявный эпиграф предвосхищает тему статьи: мания и маниакальные защиты. В теоретической части статьи, предваряющей исследование футуризма, подробно рассмотрены взгляды психоаналитиков на проблему мании и маниакальных защит. В ряду этих авторов З. Фрейд, М. Кляйн, Дж. Ривьер, Д.В. Винникотт, Х. Рей и др. В статье автор исследует явление футуризма в искусстве и манифест футуристов, прилагая представления психоаналитического подхода к маниакальным защитам, к социальным процессам. Футуризм предстает на страницах статьи объемно, ярко, динамично, трагично, бесчеловечно и разрушительно. «Мы утверждаем, что великолепие мира обогатилось новой красотой–красотой скорости. Гоночная машина, капот которой, как огнедышащие змеи, украшают большие трубы; ревущая машина, мотор которой работает как на крупной картечи, – она прекраснее, чем статуя Ники Самофракийской!» – это один из тезисов манифеста Маринетти, цитируемый в статье. Далее автор пишет: «Образы беспрерывно ускоряющегося в своем росте в будущее научно-технического прогресса, пронзавшего пространство и время фаллоса разума, идеализировались и эстетизировались, бросая вызов еще недавно казавшимся нерушимыми канонам». Обращение к исследованию футуризма является удачной иллюстрацией к пониманию не только действия маниакальных защит, но и причин возникновения этого направления в искусстве, осмысляющего действительность на сломе эпох, с помощью новых изобразительных форм.

В статье А.Б. Орлова «Маринетти, автомобилю и человеку: трагедия культа скорости. Содоклад к докладу Е. Градовской «Прекраснее, чем Ника Самофракийская»» представлен динамичный и последовательный очерк истории футуризма, воплощающего, по мнению автора, бессознательные фантазии, основанные на маниакальных групповых защитах. Перекличка идей, изложенных А.Б. Орловым и Е. Градовской, составляют объемное представление об исторической эпохе, в которой зародилось и расцвело вплетенное в нее движение футуризма. Автор также прочерчивает перспективу последующего развития искусства под влиянием идей футуристов. Одна из линий развития футуризма – киберпанк, который автор характеризует так: «Киберпанк с его поджанрами, вдохновленный Фрицем Лангом и Оруэллом, стремится представить, чем может обернуться футуристическая утопия, если будет воплощена в реальности. В этих произведениях фантазия создания идеального механического и/или цифрового убежища оборачивается жесткой тоталитарной антиутопией, где все живое и чувствующее подвергается преследованию и глумлению. Киберпанк стремится художественными средствами прожить горевание и произвести репарацию разрушительных последствий нападения на целостный родительский объект и последующую утрату внутреннего единства». Исследование футуризма предпринято автором, чтобы прояснить природу маниакальных и депрессивных процессов, проявляющихся, как на индивидуальном, так и на групповом уровнях в периоды серьезных изменений в общественной жизни. Ярким примером сущности этих психологических явлений служит анализ личности Маринетти, лидера итальянского футуризма, друга и сподвижника Муссолини. История влияния творческих идей отдельного человека и восприимчивость общества к ним и готовность строить на них мировоззрение позволяют проследить связь индивидуального и массового бессознательных. Важным разделом статьи являются размышления автора о проблемах в работе психоаналитической пары в периоды смены исторической парадигмы общества. Хочется обратить внимание читателей на библиографию, которая широко освещает как историю футуризма и его влияние на развитие новых направлений в искусстве, так и психоаналитический взгляд на маниакальные защитные механизмы. 

Комбинированный объект, о котором идет речь в прекрасно структурированной, написанной ясным языком, глубокой статье Таль Шарир Вольпе «Комбинированный объект: между развитием и фиксацией», является основополагающим концептом в теории детского развития М. Кляйн. Автор пишет: «Я предполагаю, что комбинированный объект функционирует как базовый психический конструкт, структурирующий как нормативные эдипальные, так и первертнопсихотические организации у обоих полов». И дальше: «Как Фрейд, так и Кляйн подчеркивали, что комбинированный объект вызывает глубинную тревогу и чувство угрозы. В ходе нормального развития этот комбинированный объект постепенно уступает место целостному объекту – восприятию родителей как отдельных, отличающихся друг от друга людей, сделавших выбор быть вместе». Если же развитие младенца осложнено неблагоприятными обстоятельствами среды и/ или чрезмерным конституциональным уровнем садистических импульсов ребенка, то интернализированный комбинированный объект проявляется как насильственный, преследующий, вызывающий аффекты затопления сексуальностью, ужасом, завистью, агрессией. Ребенок борется с хаосом, возбуждением и невыносимыми по силе разрушительными для него импульсами, интеграция родительских фигур в отдельные внутренние объекты, останавливается, разделение полов затруднено. Идеи М. Кляйн всесторонне и глубоко развивали Д. Мельтцер и Дидье Узель. Взгляды этих психоаналитиков на восприятие и символизацию младенцем родителей и их отношений, прежде всего сексуальных, подробно и ярко описаны Таль Вольпе. В статье исследуется патология фиксации на интрузивном, чрезвычайно сильном, преследующем комбинированном объекте. Описанию внутренних феноменов страдающего младенца сопутствуют яркие случаи из клинической практики автора, в которых, психоаналитической парой, исследуются и разрешаются проблемы замедления и остановки нормального эдипового развития, а приведенные случаи сами по себе заслуживают глубокого изучения. Перечислим отраженные в названиях разделов темы, исследуемые автором. Введение: что такое комбинированный объект. Ситуации тревоги, угроза и фиксация: кляйнианская пер- спектива. Пожирающие рты и изгнанные отцы: ранние эдиповы фан- тазии в анализе ребенка. Тревога, угроза и динамика фиксации: фрейдистская пер- спектива. Толерантность к комбинированному объекту: от угрожа- ющего к дарующему жизнь. Логично построенная статья производит впечатление звучащего органа, настолько мощно проработаны многочисленные темы, составляющие предмет исследования. 

Статья Э.Р. Зиминой «Комментарии к статье Таль Шарир Вольпе «Комбинированный объект: между развитием и фиксацией»» интересна и важна во многих отношениях. Прежде всего в ней дается справедливая оценка психологии бессознательных фантазий и с этих позиций рассматривается доклад Таль Вольпе. «Огромный вклад кляйнианской школы психоанализа заключается в том, что она изменила взгляд психоаналитиков на роль фантазии: фантазия –не просто галлюцинаторное удовлетворение желания в ситуации фрустрации (З. Фрейд), а фундамент функционирования психики. Психическое проявляется в форме фантазий: каждое телесное ощущение, восприятие, аффект и даже защита облекается в фантазматический образ» (Э. Зимина). Также нельзя не отметить точный и глубокий язык статьи, который работает как на вербальном, так и на изобразительном уровне, представленном иллюстрациями картин, обогащающих понимание младенческих фантазий о соблазняющем ужасе слияния, поглощения, хаоса, зависти, мести и агрессии. Автор, последовательно раскрывая теорию М. Кляйн, обнажает примитивную и ужасающую суть фантазий младенца о комбинированном объекте, которым представляются для него родители. В статье сочетаются комментирование случая М. Кляйн «Нарративы одного детского анализа» (Ричард) и случая, описанного Таль Вольпе (Дэниел), что расширяет пространство представлений о детских архаических фантазиях. Тому же служит анализ иллюстраций Э. Мунка, Франца фон Штука, Г. Климта и др. Случаи двух детей, представленные Таль Вольпе, также попали в фокус внимания автора. Важным положением, которое разворачивается в статье, является развитие теории М. Кляйн от исследования бессознательных фантазий к включению анализа переноса и контрпереноса в связи с этими фантазиями. «Эволюция кляйнианской техники, на мой взгляд, заключалась в том, что постепенно внимание смещалось от анализа бессознательных фантазий, выражаемых на языке частичных объектов (грудь, пенис), к исследованию того, как производные этих фантазий разворачиваются в переносе и контрпереносе посредством проективной идентификации» (Э.Р. Зимина). Фаза развития комбинированного объекта до представлений ребенка о взаимодействии двух родительских фигур отражена во взглядах Д. Мельтцера о «хорошем комбинированном объекте», с которым идентифицируется ребенок, что позволяет ему получить опору в этом объекте, а также развить творчество и потребность искать красоту в мире. 

 В коротком и емком эссе М.В. Борзовой «Некоторые последствия зависти к пенису просто последствия. Дискуссия по следам работы З. Фрейда «Некоторые психические последствия анатомического различия полов»» представлен современный психоаналитический взгляд на проблему зависти к пенису. Читатель вслед за автором может исследовать ход размышлений З. Фрейда, осмысляя возникновение и развитие конфликта нарциссических защит и сексуальности, имея также в фокусе идеи современных аналитиков на проблему. Автора прежде всего интересует феномен женской перверсии, вытекающий из концепта З. Фрейда. «Возможно, в каждом патологическом симптоме, связанным с сексуальной и любовной жизнью женщины, можно обнаружить уничтожение/ отрицание зависти к пенису, самого пениса и как результат – уничтожение/отрицание различия полов» (М.В. Борзова). Важным элементом эссе является виньетка, в которой анализируется значимое сновидение пациентки. Вот что пишет автор, подводя итог анализа сновидения и сводя воедино основные положения современного взгляда на патологию зависти к пенису: «Эта виньетка кажется мне иллюстрацией сохранившейся чрезмерной зависти к пенису, как попытке справиться с нарциссической раной потери матери, иллюстрацией регресса к анальности и садо-мазохистическим защитам, иллюстрацией природы ее маниакальных защит и их опасности для Эго». В этом авторском высказывании в сжатой форме представлена суть идей Фрейда, развитая другими психоаналитиками. 

Читая небольшое эссе Е.М. Райзмана «Заметки об Отрицании», посвященное статье Фрейда «Отрицание», понимаешь, что автор обогащает не только пространство осознания идей Фрейда, но также использует инструмент мышления – «символ отрицания», открытый Фрейдом, для того, чтобы посмотреть с новой точки зрения на психологическое явление переноса. Интересно сопоставить отклик Х. Канестри и размышления Е. Райзмана на статью Фрейда. Автор пишет: «Х. Канестри в своем комментарии, посвященном «Отрицанию», «предлага- ет прочтение фрейдовского текста, в котором утверждается, что отрицание следует за вытеснением, что оно необходи- мо для того, чтобы обогатить мысль содержанием, которое в противном случае оставалось бы недоступным, что это возможно благодаря использованию символа отрицания, и что вытеснение отменяется, но не устранено»». Можно проследить цепочку идей Е.М. Райзмана, рассматривающего статью Фрейда. Отрицание является защитным механизмом, сохраняющим вытесненное в бессознательном. Одновременно с этим отрицание становится инструментом мышления. Мышление связано с бессознательным посредством символа отрицания «не». «Другими словами, результат процесса мышления обогащен содержаниями и процедурами, которые остались неосознанными, но, благодаря отрицанию, были включены в процесс размышления и выбора» (Е.М. Райзман). Символ отрицания позволяет подойти «к суждению о существовании, т.е. к решению вопроса о том, существует ли в реальности объект, соответствующий репрезентации в психике». «Эта частица «не», этот «символ отрицания» создает психическое пространство, в котором репрезентация соединяется с реальным объектом, но не смешивается с ним, переходное пространство переноса». Это лишь ключевые звенья хода размышлений автора, в статье создано нюансированное, ясное пространство комбинирования идей, основанное на открытиях Фрейда, которое ведет к новому повороту в понимании природы переноса.

Серьезная, теоретическая статья В.А. Зимина «Дискуссия по работам Фрейда «Отрицание» и «Некоторые психические последствия анатомического различия полов»» приводит к пониманию содержательной связи идей, изложенных в этих работах. Эта трудоемкая задача вовлекает читателя в поиск многочисленных исследовательских линий в вышеназванных работах Фрейда. В теории психоанализа есть фундаментальное представление о том, что разделение полов, разделение на мужское и женское, разделение поколений являются базовыми принципами построения психической структуры. Автор цитирует Жанин Шассге-Смиржель: «Основа реальности создается различием между полами и различием между поколениями». В бессознательном, по идее Фрейда, нет логической операции «не», нет отрицания. Появление отрицания – это достижение вторичного психического процесса. Поэтому первоначально, бессознательно психика использует фантазию о кастрации для объяснения отсутствия пениса у девочки. Автор делает одним из фокусов рассмотрения представление Фрейда о «символе отрицания», рабочем инструменте процессов репрезентации и дифференциации. Для того, чтобы отличать одно от другого (дифференциация полов без бессознательной идеи нанесения вреда, различение внутреннего (фантазии) и внешнего (реальности) и т.д.), нужен специфический мыслительный, символический процесс, основанный на способности к отрицанию. Автор пишет: «Для того, чтобы адекватно воспринимать внешнюю реальность, необходимо отринуть, при помощи “символа отрицания”, внутреннюю, основанную на фантазии о кастрации». Хочется отметить также многоплановость текста, например, линию терминологического прояснения понятий: отрицание как негации (verneinung/negation) и отрицание, как отказ принять реальность (verleugnet/disavows). Verneinung/negation характеризует невротический процесс и verleugnet/disavows – психотический. 

Статья О.Н. Ершовой «Вначале было чувство Эго под угрозой: внутренние препятствия в развитии мышления» освещает тему развития мышления с точки зрения психоаналитического подхода, а также позволяет увидеть сложную, драматичную работу аналитической пары во время перехода на аналитический сеттинг. Глубоким контекстом повествования является пьеса Е. Шварца «Дракон». Идеи З. Фрейда, М. Кляйн, С. Айзекс, Х. Сигал, Э. Спиллиус, У. Биона, осмысляемые автором, выстраиваются в объемную картину представлений о развитии мышления. Автор пишет: «Хорошо известное «галлюцинаторное удовлетворение желания» Фрейда является процессом мышления, который запускается опытом потери и нехватки. Таким образом под «мышлением» можно понимать активность психики, направленную на облегчение состояния фрустрации и нейтрализацию повреждающих фантазий». Далее мы читаем: «Способность выносить фрустрацию позволяет психике развиваться, соответственно, развитие психики создает условия для переносимости фрустраций, создавая положительную обратную связь, поддерживающую дальнейший рост». В статье ярко представлен случай пациента. Автор отмечает: «В представленном случае анализа пациента описан драматический срыв возможности мыслить и отказ от рефлексии эмоционального опыта, проявившийся феноменом засыпания на кушетке во время сессии при переходе в аналитический сеттинг». Интересно следить за тем, как проявляется динамика контрпереноса аналитика во время сна пациента. Поражает контраст между стремительным движением сонма переживаний, идей и гипотез у бодрствующего члена аналитической пары и обездвиженностью и «безмыслием» спящего пациента. Некоторые глубокие мотивы засыпания пациента приоткрываются через аллюзии к пьесе «Дракон». Автор пишет, цитируя Шварца: «Бургомистр готовился к свадьбе с Эльзой и пригласил гостей за стол. «Я достал рыбу, которая создана для того, чтобы ее ели, она смеется от радости, когда ее варят, и сама сообщает повару, когда готова. А вот индюшка, на- чиненная собственными индюшатами. Это так уютно, так семейственно. А вот поросята, которые не только откармливались, но и воспитывались для нашего стола, они умеют служить и подавать лапку, несмотря на то, что они зажарены», – так он восхищался мертвым, выдавая его за живое, захватив власть. Мистификация и искажение смысла, так образно представленные Евгением Шварцем, сосуществуют как чудовищная реальность» У аналитика нередко появляются фантазии о желании слияния спящего пациента с идеальным хорошим материнским объектом. Динамика аналитического процесса приводит к некоторым изменениям, которые так выражены автором. «Теперь, проснувшись, он мог сказать, что слышал меня, но не мог говорить, и это наталкивало на фантазию о младенце у груди, рот которого занят поглощением молока. Пассивное получение питания/ лечения – это то, о чем он грезил в бессознательной фантазии, и то, против чего сознательно протестовал, создавало неразрешимый конфликт, обедняющий его психические функции и способности, предназначенные для исследования и понимания реальности, появления собственной инициативы». Кажется, что в описанном случае читатель становится свидетелем того, что глубокий регресс засыпающего в конце сессии пациента демонстрирует принципиально другой процесс мышления – через проективную идентификацию. Когда переполненный непереносимыми аффектами пациент/младенец наполняет аналитика своими «фекалиями» – ужасающими архаичными фантазиями, и затем, благодаря альфа-функции и ревери, мечтаниям матери/аналитика он может реинтроецировать и переварить во сне питательный и целебный ответ. Многочисленные, ясные, хорошо сформулированные, полезные гипотезы аналитика о причинах «разрыва связи» на символическом уровне, возникшие благодаря контрпереносным реакциям во время сна пациента, уже на уровне бодрствования дают возможность аналитической паре искать живые неискаженные смыслы болезненных переживаний. 

Статья В.А. Зимина «Психоаналитическая эпистемология Рональда Бриттона» посвящена рассмотрению идей, связанных с эпистемологическими проблемами психоанализа. Автор цитирует Р. Бриттона: «Наша задача как психоаналитиков – лучше понять бессознательные модели (фантазии), которые существуют в психике наших пациентов, и в то же время лучше понять модели, которые формируют наши теории» (Britton R. 2015). Эта важная тема, в статье начинается с внимательного изучения понятия ВЕРЫ, которое Р. Бриттон положил в основание своих представлений об отношении аналитика к своему внутреннему аналитическому объекту. В.А. Зимин обращает внимание на мысль Р. Бриттона о соотношении содержания веры и формы, в которой проявляется вера. Он пишет: «Это очень интересная мысль. Получается, главным в той или иной идее является не только (или не столько?) ее содержание, а форма, репрезентация или способ отношения к ней». И дальше: «Если мы верим в психоанализ, то возникает вопрос о том, как мы в него верим?» Автор исследует представление о внутреннем аналитическом объекте аналитика, как с его содержательной, так и с функциональной стороны. В двух статьях: «Фундаментализм и идолопоклонство как трансферентные феномены» и «Субъективность, объективность и триангулярное пространство» – Р. Бриттон, связал явление Веры, существующее в двух видах религиозной практики (фундаментализм и идолопоклонство) и определенные типы трансферентных отношений у нарциссически организованных людей (гиперобъективность и гиперсубъективность). В.А. Зимин детально анализирует идеи Р. Бриттона, изложенные в этих статьях, выделяя существующий конфликт двух крайних позиций в отношении субъекта к миру (фундаментализм/гиперобъективность и идолопоклонство/гиперсубъективность) и способы разрешения конфликта. Это позволяет читателю исследовать феномен нарциссического расстройства личности, в представлении Р. Бриттона, как с феноменологической, так и с клинической точек зрения. 

В статье «Самозванец и свита» В.Н. Серговская углубленно исследует психологический феномен личности самозванца. Автор приводит интересное обобщение психоаналитика Хелен Гидеман о парадоксальном чувстве реальности у самозванца. «Нарушение чувства реальности у самозванца может выражаться в том, что он субъективно ощущает себя наиболее подлинным, когда имитирует реальность. Самозванец не боится разоблачения, когда находится в процессе мошенничества, но чувствует себя ненастоящим, когда пытается сделать что-то честно» (Gediman, 1985). Это поворачивает нас к трудностям работы с такими пациентами. В статье большое место отдается клиническому случаю, что делает ее особенно ценной, так как клинического материала аналитической работы с личностью самозванца в литературе не много. Однако такие психоаналитики, как К. Абрахам, Х. Дойч, Ф. Гринакр и др. предложили важные концепции формирования и функционирования самозванства, основываясь как на анализе известных исторических персонажей, так и на своей практической работе с такими пациентами. Исторический экскурс в проблему самозванства является одной из важных тем статьи. Причем, надо отметить, что нет единого взгляда на формирование объектных отношений у самозванца. Так, идеи К. Абрахама о развитии объектных отношений, приводящие к возникновению и укоренению самозванства, значительно отличаются от более поздних концепций психоаналитиков. В.Н. Серговская, рассматривая объектные отношения самозванца, вводит понятие «свиты» как необходимого фактора построения внутреннего мира такой личности. «В своем докладе я стараюсь прояснить влияние «свиты» – внутреннего объекта самозванца, – которое является частью изучаемого отношения. Без этого отношения невозможно понимание ни идентичности этого типа, ни того, как она формируется» (В.Н. Серговская). В статье приводятся как типичные характерные черты личности самозванца (Х. Дойч), так и специфические симптоматические особенности его характера (Ф. Гринакр). Особое внимание привлекает описание случая психоанализа пациентки со сложной природой самозванства, в котором, в частности, выявляется и прослеживается влияние «свиты» на складывающуюся личность пациентки, исследуются нюансы отношений с отцом и матерью на формирование самозванства, прослеживаются отношения переноса и контрпереноса в ходе лечения.

 В талантливом докладе /статье А.Ф. Ускова «Нос из параллельной вселенной» осуществляется анализ произведений Н. Гоголя («Нос», «Портрет»), Э. Ростана («Сирано де Бержерак»), М. Шелли («Франкенштейн или современный Прометей»), А. Азимова («Сами боги»), а также в двух виньетках дается развернутое описание работы с пациентами. Анализ как литературных персонажей, так и пациентов объединяет оба направления в целостную и ценную картину динамики маниакального и депрессивного психозов с нюансами и характерными чертами всемогущественного слияния и фрагментированного распада личности фаллического героя. В результате повествования рождается новый, доселе не написанный романколлаж, отображающий работу аналитика и анализируемого, диктующий линию трансферентных отношения героев этого мучительного, парадоксального, живого и страстного романа под названием «Аналитик за работой». Герои этого «психоаналитического романа» в поисках интеграции и рабочего процесса, и личности пациента претерпевают различные фазы трансферентных отношений. От архаического ужаса потери целостности через тень и туман Эдиповых отношений, которые достраиваются вновь и вновь в личной жизни пациента и на кушетке, через невозможность плодотворной встречи с собой и другим, через недоступность связывания и создания соразмерности взрослого и детского, живого и мертвого, к объединению беспорядочно разбросанных во времени и пространстве кусков прожитого в единую, менее психотически расцвеченную историю внутренней жизни пациента. Например, при рассмотрении идеи пениса/носа, в функции связи, в противоположность разрушительному фаллосу, автору приходит на ум нос Пиноккио: «Нос еще одного персонажа с особенным носом– Пиноккио – начинает безудержно расти, намного превосходя любые нормальные размеры, в моменты, когда Пиноккио лжет, пытаясь подменить истинную связь фальшивой. Безудержный рост носа напоминает мегаломаническую фантазию о безграничной эрекции, превращающей человека с таким чрезмерно раздутым пенисом в монстра. Такой чрезмерно раздутый пенис, подобно носу Сирано или Пиноккио, превращается в самодостаточный фаллос. Самодостаточный фаллос перестает быть пенисом – он больше не выполняет присущую обычному пенису функцию связи, о которой писала Дана Биркстед-Брин (Birksted-Breen, 1996)». Одно из описаний трансферентных отношений в статье выглядит так: «Аналитик, как Монфлери, робко выходит на сцену и что-то поет, обращаясь к Роксане – нежной, чувствительной и нуждающейся части пациентов, которая и привела ее или его в анализ, в то время как Сирано просовывает свой угрожающий нос в эти отношения и пытается их грубо запретить, как в случае с Монфлери, или полностью контролировать, как в случае с Кристианом». Поясним, что Монфлери в пьесе Э. Ростана – это второстепенный персонаж, тучный и бездарный актер театра бургундского отеля, выступающий объектом презрения главного героя. Он олицетворяет собой плохой вкус, пошлость и фальшь, из-за чего Сирано запрещает ему выступать и изгоняет со сцены в первой сцене спектакля. Однако пребывание в параллельных вселенных, постепенно утрачивает смысл, благодаря интересу, чуткости и человечности аналитика и победе стремления к жизни анализируемого. «Вселенную невытесненного бессознательного (Matte Blanco, 1975)», предстающую в виньетках, определяющую психоз или творчество, аналитической паре удается распутать, в частности, благодаря идеям психоаналитиков, которых автор берет в союзники в этой работе. Это Дана Биркстед-Брин, Игнес Содре, З. Фрейд, А. Фрейд, Г. Розенфельд, Дэвид Симпсон и др. 

Cтатья М.В. Борзовой называется «Дискуссия к докладу Ускова А.Ф. «Нос из параллельной вселенной». Тысяча и один день психоаналитика. Сказки контрпереноса и из контрпереноса». Автор искусно сочетает две параллельные вселенные, образующие мышление, это вселенная сказки (интуиции, метафоры) и вселенная рацио (логики, рациональности). Со времен Аристотеля и Платона выделяются интуитивный и дискурсивный способы познания истины. Дискурс охватывает и соотносит отдельные смыслы, создает пространство мышления, где идеи ведут диалог, спорят и договариваются, создавая картину мира, систему смыслов. Совсем как в тексте статьи, который мы читаем. Современные философы считают, что определяющим элементом дискурса становится выбор предмета обсуждения. Предмет обсуждения, в статье, умело выбирается и задается в семи сказках. Оказавшись внутри «сказочного мира», мы чувствуем, как действуют законы интуитивного озарения, эмоций и понимаем, как уместны здесь законы аргументации, выбора, соединения логики смыслов в цельную картину происходящего на сеансе и во внутренних мирах пациента и аналитика. На предлагаемые автором вопросы возникает последовательность откликов из разных пространств, времен, способов мышления, в соединении, постепенно приближающих к истине. Эта перемежающаяся работа осознания и интуиции напоминает по построению готический роман, где сюжет может пойти за очередной ассоциацией героя, превращаясь в свежую новеллу, и не скоро, собирается в повествование о жизни героя в историческом времени. Значимо и интересно название сказок. Сказка первая. А как это было, когда я читала доклад? И вот один из смыслов, которые возникают здесь. «Этакий мир распада, хаотичный мир частичных объектов. Это мучительное и одновременно очень увлекающее сложное чувство непонимания и любопытства…» – отмечает автор. Сказка вторая. А как это было, когда я его нашла? Тут мы вместе с автором находим пациента Д и его историю, в которой беда, беда и беда. «Его родительская пара, и так поврежденная всемогущественными защитными фантазиями о разводе родителей, а затем и реальной потерей одного из них, смертью матери, эта пара оказалась не способной защитить от анигиляционных тревог. Что, по-видимому, отражалось в параноидных и ипохондрических тревогах пациента» (М. Борзова). И вот к этому смыслу другой автор пишет: ««Ипохондрия – это невозможность инвестировать свое тело, потому что оно испорчено трауром», – говорит М. Айзенштайн». Сказка третья про горе. А как Д справлялся с потерями? И появилась Сказка третья. А как это было у де М’Юзана? В третьей сказке становится густо от смыслов. Мы выберем некоторые из тех, которые определяют фантазии пациента и защиты от них. Одна фантазия, предложенная автором, – это метафора мать-любовница, возникающая у младенца. Понятие «цензура любовницы» вводится М. Фэн и Д. Брауншвейг для объяснения комплекса переживаний ребенка, когда мать покидает его ради встречи с отцом. В жизни пациента мать умирает в его юношестве. «После смерти матери юноша находит любовницу, которая ровесница его матери, находит женщину, у которой есть муж, находит замену матери», – пишет автор. Потеряв мать, юноша находит мать-любовницу, воплощая раннее представление об этой части материнского внутреннего объекта матери – любовнице, как защиту от потери матери. Вторая фантазия представлена «химерой» де М’Юзана. В аналитическом процессе бессознательное аналитика и пациента создают нечто архаическое третье – общее пространство психического взаимодействия – «мистического ребенка». «И у этого мистического ребенка есть черты, связанные с психикой пациента, но есть и те, которые зависят от аналитика и связаны с его особой готовностью к первичной\примитивной идентификации и с его толерантностью к опыту деперсонализации» (М.В. Борзова). Это парадоксальное трансферентное соединение на сеансе есть фантазия, опирающаяся как на прошлое, так и на новое реальное, связывающее аналитическую пару, целебное взаимодействие. Далее следуют: Сказка четвертая – а как это было у пациента Д, когда он играл с телефоном (или играл аналитиком?). Да, следующая пятая Сказка – о параллельности. А как это было, когда в психике не существовало прочных связей? И все-таки шестая Сказка будет о Носах. Сказка седьмая – про Связь. А каково это было – пытаться пересечь параллельное? Читателю предстоит захватывающий и интригующий поиск смыслов работы аналитической пары длиною в тысячу и один день.